Ольгинка все фото

Кликните на картинку, чтобы увидеть её в полном размере

Джемете фото все фотографии поселка Джемете


все ольгинка фото

2017-10-21 08:35 Фотографии Джемете, отличные фото Черного моря и улиц поселка Джемете Фотографии Спасибо за отдых! Ольгинка сама по себе прекрасное место а отель соответствует




Ломая систему и стереотипы, посасывая сушку, по шоссе шла девочка по имени Люся.


Ничто не стоит так дорого и не продаётся так дёшево, как молодость! (Старость).






Споемте друзья. (Сначала частушка, с третьей стр. песня) Я у Милки номер восемь, Аль я парень не хорош? О-о-о-сень, осень, Ну давай у ней попросим, Может даст, что ты хош!


Брательник мой стоял у истоков знаменитой сестрорецкой конюшни, которая, увы, сгорела энное количество лет тому назад, - он ее строил, обихаживал и прочая; там же учился ездить - среди прочих таких же больных на голову. Они даже смастерили себе пару карет разных очертаний и вместительности - ибо, как только конюшня более-менее твердо встала на копыта, ребята стали регулярно сниматься в конных массовках, а аренда карет на съемки неплохо пополняла их невеликий бюджет. И вот однажды пришло приглашение поучаствовать в съемках картины из прошловековой жизни. Не помню в точности, фабулы, помню, что надлежало им предоставить карету и, кажется, шестерых верховых для съемки сцены отъезда некоего князя не то в ссылку, не то просто по делам. Дело привычное, съемки проходили в Питере, и в назначенный день шестеро верховых и одна запряженная парой карета покатили в сторону Ленинграда. На козлах сидел кучер, а в самой карете покачивался тренер, ну скажем, Кузьмич, - вместе с кучером они уже успели отметить поступление аванса, а поскольку кучер был, так сказать, за рулем, отмечал тренер преимущественно в одну морду. "День не задался с самого утра: в один глаз светило солнце, в другой попало копье" (с). По прибытии на место съемки в суете переодеваний и навешивания на верховых бутафорского режущего оружия, про тренера забыли и из экипажа его не извлекли. Посему, когда после крика "Мотор!" под стрекот камер обряженный лакей с поклоном распахнул перед "князем" дверцу, навстречу разбежавшемуся сесть актеру вывалилась синеватая физиономия трехдневной небритости и, изрыгнув облако непереносимого амбре, выдохнула, пытаясь свести глаза воедино: - Ты... ХТО? Актер пошатнулся от газовой атаки, но устоял и даже не до конца вышел из образа. - Я? Я - князь! - ответил он, не очень понимая, что именно поменяли в сценарии и почему его не известили. - А я - тренер! - довольно доброжелательно отозвалась физиономия. - Кузьмич! - и, ставя точку в неначавшейся дискуссии: - Пшел на х..! Заметим, что тренера-конники имеют профессионально-уникальный голос. Когда кричала моя тренер - невысокая такая, красивая блондинка, - собаки переставали лаять на полкилометра вокруг. Получился скандал. Замять его, конечно, удалось, но это стоило некоторого количества нервов. После потока клятв "больше никогда" съемки продолжили и отсняли уже без приключений, после чего кавалькада последовала домой. (Тут следует сказать, что верховые должны были снова сниматься завтра и посему костюмы сдавать не стали, так и поехали в полном облачении в уланской, что ли, форме с шашками на боку.) В нескольких километрах от конюшни ускакавшие вперед верховые свернули на тропу, чтобы малость срезать, и поехали по ней, бросив стремена и вяло болтая. Карета осталась тарахтеть по асфальту. - Сынки! - раздалось вдруг из-за спин. - Сынки! Там на шоссе-то не ваших бьють? Бедная бабка не очень преклонных годов, срезавшая чуть раньше и потому догнавшая ребят, только охнуть успела, гляда, как проносятся мимо с гиканьем шестеро верховых. А тем временем события развивались следующим образом. По пути домой предоставленные самим себе тренер с кучером отмечание продолжили полным ходом. Поэтому смотреть, куда едешь, было некому. Поэтому какая-то железка с краю кареты (кажется, в братниных словах промелькнуло слово "рессора", ноя не уверена) - так вот эта железка просто распустила напополам капот стоявшего у обочины "москвичонка". Как они умудрились во-первых, нанести такую травму автомобилю, а во-вторых, этого не заметить - одному Бахусу известно. Тем не менее, карета невозмутимо проследовала дальше, оглашая окрестность нестройными звуками песни про надежду - компас земной. Хозяин "москвичонка", случившийся неподалеку, на мгновение замер от нереальности происходящего, затем схватил прислоненный к дереву чей-то велосипед, вскочил в седло и помчался за поющей и виляющей каретой, требуя немедленно остановиться. В этот момент из леса выскочил хозяин велосипеда, охнул и побежал следом, также требуя остановки, но не кареты, а глубоко личного велосипеда. Вероятно, в распевании песен наступила пауза, потому что Кузьмич высунулся в окно кареты подышать. Привлеченный криками, он благодушно оглянулся назад... и завопил: "Погоня! ГОНИ!" Поскольку состояние тренера от состояния кучера на тот момент отличалось мало - он не стал спрашивать, какого черта. Он погнал, размахивая кнутом и голося: "Н-но, залетные, выноси!" Лошади всхрапнули и ломанули во весь опор. За каретой, судорожно крутя педали и оставляя за собой матерный шлейф, несся велосипедист. За велосипедистом гепардовыми прыжками перемещался хозяин велосипеда, подхватывая и дополняя долетавшую матершину. Из окна высовывался Кузьмич, грозил кулаком и кричал: "Врешь, не возьмешь!", сдабривая, опять-таки, все это так называемым "конкУрным матом", равных которому еще поискать. Неожиданно он просветлел лицом, вскинул кулак в жесте "Но пасаран" и завопил так, что перекрыл мат преследователей: - Михалыч! Наши! НАШИ! РУБИ ИХ!!!!! Преследователи не смогли удержаться от искушения обернуться. Лучше бы они этого не делали. В ста метрах позади них с лесной тропинки выворачивали всадники в форме прошлого века, размахивая обнаженными шашками. Кони скалились, хрипели и пенили. Лица всадников гарантировали выполнение полученного приказания. Преследователи испарились мгновенно и бесследно. Тренер пытался на радостях полезть обниматься, но не смог открыть дверцу. Кавалькада добралась до конюшни, мальчики сгрузили тренера и кучера, распрягли лошадей и, как водится, пошли их чистить и обтирать, не переодевшись толком, только шашки сняли. Солнце тем веремнем село. Неожиданно раздался рев двигателей, и хриплый голос проорал в матюгальник: - Всем выходить по одному! Здание окружено! Выходить с поднятыми руками! Во дворе стояло три милицейских "козла", лупивших фарами дальнего света прямо в стену конюшни. Настоящий моряк, как известно, никогда не спорит с патрулем. Поэтому мальчики послушно полезли в "воронки", по пути продеваясь в форменные кителя, или ментики, или что там, поскольку на улице было уже свежо. В этот момент прискакала стайка девчонок с только что подошедшей электрички - узнав, что мальчиков везут в милицию за хулиганство, защебетали "Мы тоже" и "Нам тут одним страшно!" и тоже полезли в машины. Менты прифигели настолько, что даже не рискнули возразить. И вот - достойное завершение. В участке сидят двое потерпевших и рассказывают в подробностях про улан, карету, шашки и порченное имущество. Участковый, что характерно, не пытается сдать их в психушку, а, зная о конюшне, только кивает и говорит: "Сейчас проведем опознание." В эту секунду ткрывается дверь, и в тесное помещение входят шестеро стройных молодых парней в уланской форме прошлого века, хоть и без оружия. Вокруг них с щебетаньем увиваются девочки. С боков скромно молчат конвоирующие. Все в целом живо напоминает уланский полк, готовящийся стать на постой. - Ну как? - спросил капитан милиции. - Они? - он не сомневался в ответе. Не так уж много, в конце концов, в окрестных лесах молодых людей в уланской фоме... Потерпевшие молча смотрели на улан. Кто знает, что им вспомнилось? Удаляющийся зад кареты? Крик "Руби их!"? Пена, падавшая со взмыленных морд в траву? Холодная сталь вскинутых шашек? Словом, оба потерпевших переглянулись и негромко, но твердо сказали: - Нет. Наступила немая сцена. Никакие уговоры не могли сдвинуть потерпевших - не они, и все. Конники с видом оскорбленной добродетели удалились восвояси. Спустя несколько дней вышла статья в местной газете, где смутно рассказвывалось о распоясавшихся верховых хулиганах. Вырезка долго висела в подсобке на стенке. А потерпевшим долго, поди, еще снились темные лошадиные морды в хлопьях пены, вздыбленные копыта и зычный рев "Руби их!"